Театральный калейдоскоп

  ДОРОШЕВИЧ Влас Михайлович (1864-1922) - российский
журналист, театральный критик. Признанный "король фельетона".
Все градации смеха от дружеской шутки до злого сарказма можно
найти в многочисленных рассказах Дорошевича об актерах. Мир кулис
он знал изнутри, со всеми его радостями и невзгодами.

 

ГАМЛЕТ

Мистер Крэг (Крег Эдуард Гордон (1872-1966) – английский режиссер и теоретик театра; в 1911 году был приглашен в МХТ для постановки «Гамлета») сидел верхом на стуле, смотрел куда-то в одну точку и говорил, словно ронял крупный жемчуг на серебряное блюдо:
— Что такое «Гамлет»? Достаточно только прочитать заглавие: «Гамлет»! Не «Гамлет и Офелия», не «Гамлет и король». А просто: «Трагедия о Гамлете, принце датском». «Гамлет» — это Гамлет!
— Мне это понятно! — сказал г-н Немирович-Данченко.
— Все остальное не важно. Вздор. Больше! Всех остальных даже не существует!
— Да и зачем бы им было и существовать! — пожал плечами г-н Немирович-Данченко.
— Да, но все-таки в афише... — пробовал было заметить г-н Вишневский. (Вишневский А.Л.(1861-1943) – один из ведущих актеров МХТ)
— Ах, оставьте вы, пожалуйста, голубчик, с вашей афишей! Афишу можно заказать какую угодно.
— Слушайте! Слушайте! — захлебнулся г-н Станиславский.
— Гамлет страдает. Гамлет болен душой! — продолжал г-н Крэг, смотря куда-то в одну точку и говоря, как лунатик. — Офелия, королева, король, Полоний, может быть, они вовсе не таковы. Может быть, их вовсе нет. Может, они такие же тени, как тень отца.
— Натурально, тени! — пожал плечами г-н Немирович-Данченко.
— Видения. Фантазия. Бред его больной души. Так и надо ставить. Один Гамлет. Все остальное так, тень! Не то есть, не то нет. Декораций никаких. Так! Одни контуры. Может быть, и Эльсинора нет. Одно воображение Гамлета.
— Я думаю, — осторожно сказал г-н Станиславский, — я думаю: не выпустить ли, знаете ли, дога. Для обозначения, что действие все-таки происходит в Дании?
— Дога?
Мистер Крэг посмотрел на него сосредоточенно.
— Дога? Нет. Может идти пьеса Шекспира. Играть — Сальвини ( Сальвини Томмазо (1829 – 1916) великий итальянский актер, неоднократно выступал в России). Но если на сцене появится собака и замахает хвостом, публика забудет и про Шекспира, и про Сальвини и будет смотреть на собачий хвост. Перед собачьим хвостом никакой Шекспир не устоит.
— Поразительно! — прошептал г-н Вишневский.
— Сам я, батюшка, тонкий режиссер! Но такой тонины не видывал! — говорил г-н Станиславский.
Г-н Качалов ( Качалов В.И. (1875 – 1948) известный актер МХТ, исполнитель роли Гамлета) уединился.
Гулял по кладбищам.
Ел постное.
На письменном столе положил череп.
Читал Псалтырь.
Г-н Немирович-Данченко говорил:
— Да-с! Крэг-с!
Г-н Вишневский решил:
— Афишу будем печатать без действующих лиц.

* * *

Г-н Крэг бегал по режиссерской, хватался за голову, кричал:
— Остановить репетиции! Прекратить! Что они играют?
— «Гамлета»-с! — говорил испуганно г-н Вишневский.
— Да ведь это одно название! Написано «Гамлет» — так Гамлета и играть? А в «Собаке садовника» («Собака на сене» - комедия испанского драматурга Лопе де Аега (15662 - 1635)) что ж, вы собаку играть будете? Может быть, никакого Гамлета и нет?!
— Все может быть! — сказал г-н Немирович-Данченко.
— Дело не в Гамлете. Дело в окружающих. Гамлет — их мечта. Фантазия. Бред. Галлюцинация! Они наделали мерзостей — и им представляется Гамлет! Как возмездие!
— Натурально, это так! — сказал г-н Немирович-Данченко.
— Надо играть сильно. Надо играть сочно. Надо играть их! — кричал мистер Крэг, — декорации! Что это за мечты о декорациях? За идеи о декорациях? За воспоминания о декорациях? Мне дайте сочную, ядреную декорацию. Саму жизнь! Разверните картину! Лаэрт уезжает. Вероятно, есть придворная дама, которая в него влюблена. Это мне покажите! Вероятно, есть кавалер, который, вздыхает по Офелии. Дайте мне его. Танцы. Пир! А где-то там, на заднем фоне, чрез все это сквозит... Вы понимаете: сквозит?
— Ну, еще бы не понимать: сквозит! Очень просто! — сказал г-н Немирович-Данченко.
— Сквозит, как их бред, как кошмар, — Гамлет!
— Я думаю, тут можно будет датского дога пустить? — с надеждой спросил г-н Станиславский.
Мистер Крэг посмотрел на него с восторгом.
— Собаку? Корову можно будет пустить на кладбище! Забытое кладбище! Забытые Йорики!
— Ну вот. Благодарю вас!
Г-н Станиславский с чувством пожал ему руку.
Г-н Качалов стал ходить на свадьбы, посещать Литературный кружок, беседовать там с дантистами — вообще начал проводить время весело.
Г-н Вишневский спрашивал встречных:
— Какие еще в Дании бывают животные? Мне для Станиславского. Хочется порадовать.
Г-н Немирович задумчиво поглаживал бородку:
— Неожиданный человек.
Мистер Крэг даже плюнул.
— Чтоб я стал ставить эту пьесу? Я? «Гамлета»? Да за кого вы меня принимаете? Да это фарс! Насмешка над здравым смыслом! Это у Сабурова (Сабуров С.Ф. (1868 – 1928) – актер и антрепренер, содержал в Петербурге театр с легким репертуаром) играть. Да и то еще слишком прилично!
— Да, пьеса, конечно, не из удачных! — согласился г-н Немирович-Данченко.
— Бессмыслица! Ерунда! Сапоги всмятку! Пять актов человек колеблется, убить ли ему Клавдия, — и убивает Полония, словно устрицу съел! Где же тут логика? Ваш Шекспир — если он только существовал — был дурак!Помилуйте! Гамлет говорит: «Что ждет нас там, откуда никто еще не приходил?» — а сам только что своими глазами видел тень своего отца! С чем это сообразно? Как можно такую ерунду показывать публике?
— Конечно! — сказал и г-н Станиславский, — но мне кажется, что, если на сцену выпустить Датского дога, — появление собаки отвлечет публику от многих несообразностей пьесы.
— И гиппопотам не поможет! Нет! Хотите играть «Гамлета» — будем играть его фарсом! Пародией на трагедию!
Г-н Вишневский говорил знакомому генералу:
— А вы знаете, ваше превосходительство, ведь Шекспира-то, оказывается, нет!
— Как нет, мой друг?!
— Так и нет. Сегодня только выяснилось. Не было и нет!
Г-н Немирович-Данченко ходил, зажав бороду в кулак.
— Парадоксальный господин!

* * *

— Друг мой! — кинулся мистер Крэг. Г-н Немирович-Данченко даже вскрикнул. Так Крэг схватил его за руку.
— Какую ночь я провел сегодня! Какую ночь! Вчера я взял на сон грядущий книгу. Книгу, которую все знают! Книгу, которой никто не читает, потому что все думают, будто ее знают! «Гамлет»!
Мистер Крэг схватил г-на Немировича-Данченко за плечо.
— Какая вещь! Так каждый день смотришь на свою сестру и не замечаешь, что она выросла в красавицу! Первая красавица мира!
Мистер Крэг схватил его за ногу.
«Буду весь в синяках!» —подумал с отчаянием г-н Немирович-Данченко.
— Какая вещь! Эти слова: «Быть или не быть?» А? Мороз по коже! Или это: «Ты честная девушка, Офелия?» А? Ужас-то, ужас?! Нет, вы понимаете этот ужас?!
— Кому ж и понять! — сказал г-н Немирович-Данченко, становясь подальше. — Шекспир!
— Гений! Гений! Давайте репетировать «Гамлета»! Сейчас! Сию минуту! День и ночь будем репетировать «Гамлета»! Ни пить, ни есть! Давайте ничего, ничего не делать всю свою жизнь, только играть «Гамлета». Без перерыва! Играть! Играть!
— Про собаку разговору не было? — осведомился г-н Станиславский.
— Владимир Иванович, как же теперь, — полюбопытствовал с тревогой г-н Вишневский, — насчет Шекспира? Есть Шекспир или нет Шекспира?
— Вот вопрос! — пожал плечами г-н Немирович-Данченко, — как же Шекспиру — и вдруг не быть?
— Ну, слава богу!
Г-н Вишневский облегченно вздохнул:
— А то, знаете, привык к Шекспиру — и вдруг его нет. Прямо словно чего-то недостает.
Г-н Станиславский крутил головой.
— Большой энтузиаст!

* * *

Мистер Крэг посмотрел на вошедших к нему господ Немировича-Данченко и Станиславского с глубоким изумлением.
— Чем могу служить, господа?
—Да мы насчет «Гамлета»! — сказал г-н Немирович-Данченко.
Мистер Крэг переспросил:
— Как вы сказали?
— «Гамлета».
— Гамлет?! Это что же такое? Город, кушанье, скаковая лошадь?
— «Гамлет»! Пьеса Шекспира!
— Кто ж это такой, этот Шекспир?
— Боже мой! Драматург!
— Н-не знаю. Не припомню. Не слышал. Может быть. Что ж он такое сделал, этот господин, про которого вы говорите?
— «Гамлета» написал.
— Ну, и господь с ним! Мало ли пьес пишут!
— Да, но вы... ставить... в нашем театре...
— Извините, господа! Кто-то написал какую-то пьесу. Кто-то зачем-то хочет ее играть. Мне-то до всего этого какое дело? Извините, господа! Я думаю сейчас совсем о другом!
И мистер Крэг погрузился в глубокую задумчивость.
— Капризный у человека гений! — погладил бороду г-н Немирович-Данченко.
— Придется вместо «Гамлета» на сцену просто датского дога выпустить! — вздохнул г-н Станиславский. — Не пропадать же догу.
А г-н Вишневский так даже заплакал:
— Господи! Я-то всем знакомым генералам, графам, князьям даже говорил: «Гамлет»!

ПОСЛЕДНИЙ РУССКИЙ АКТЕР    Сегодня, в день первого русского актера,( День чевствования Ф.Г Волкова (1729 - 1763) любопытно набросать силуэт:
— Последнего русского актера.
Новорожденного.
Ему 20 лет. Прекрасный возраст!
У него длинные белокурые волосы, закрывающие уши, как у танцовщицы Клео де Мерод. И уайльдовское (Уайльд Оскар (1854 – 1900) английский писатель, эстет) лицо.
Еще несколько лет тому назад это возбуждало любопытство.
Теперь примелькалось.
— Слишком много носят.
Слишком много «уайльдов»!
Все, что было до него, он признает:
— Никуда не годным.
Пьесы, постановки, игру.
Авторов, режиссеров, актеров.
Будет стремиться:
— Внести что-то новое.
Необходимо ненавидеть старое.
Иначе не захочешь новизны.
Он глубочайше уверен, что:
— Театр переживает кризис.
— Театр гибнет. Он добавляет:
— Театр, как таковой.
Хотя при чем тут «как таковой» — неизвестно.
Так умнее!
Он особенно любит говорить о театре.
Больше даже говорит о театре, чем играет.
И говорит не в каких-нибудь трактирчиках, как прежде.
А на разных «вторниках», «средах», «четвергах», «пятницах», «субботах», «воскресеньях», «понедельниках».
В Политехническом музее, в других местах, где собираются люди, которым решительно:
— Не на что убить время.
Послушать его:
— Театр гибнет.
— Театр уже погиб.
И это заставляет с большой надеждой взирать на него.
— Может быть, он спасет?
К прежнему актерскому быту, протекавшему не в аудиториях и музеях, он относится с брезгливой улыбкой:
— Пьяный, безграмотный народ.
Он терпеть не может того, что существует:
— Старье, которым завалены казенные сцены.
— Жалких ремесленников, которые играют на частных, чтоб не сдохнуть с голода!
Это прекрасно.
Будьте всегда недовольны существующим.
Недовольство —это самое плодотворное состояние человеческой души.
Недовольство — это беременность ума.
О старых актерах он слушает со снисходительной улыбкой. О старом театре тоже.
— Такова была публика. Она ходила в театр смотреться в зеркало. И довольствовалась зеркалами, которые ее уродовали. Как кухарка, лучших не видевшая.
О старых, «великих» он слушает, пожимая плечами:
— Д-да. Для своего времени, для тех требований это, вероятно, было удовлетворительно.
Он, собственно, желал бы, чтобы все это старое:
— Поскорей передохло. Немножко каннибальски.
Но естественно.
Человечество делится, говорят, на два борющихся лагеря:
— Мужчин и женщин.
Каждый лагерь делится на два враждующих стана:
— Стариков и молодых.
Молодежь не может не ненавидеть стариков. Старики мешают ей жить:
— По-новому.
Если бы все старше сорока лет в один действительно прекрасный день сразу умерли, свет сделал бы скачок вперед на три столетия.Новый актер клянется Комиссаржевской,( Комиссаржевская В.Ф. (1864 – 1910) – выдающаяся русская актриса) которой никогда не видел, бредит Гордоном Крэгом, о котором знает мало, и Максом Рейнгардтом,( Рейнгардт Макс (1873 – 1943) – знаменитый немецкий актер и режиссер) о котором, собственно, ничего не знает.
Он поклоняется:
— Режиссеру.
Этакому умиленному режиссеру, которых развелось теперь больше, чем актеров.
Который с особой сладостью, — словно в него положили четыре куска сахару, — рассказывает свои:
— Настроения и переживания.
— Когда Константин Сергеевич (Станиславский) почесал левую бровь и сказал: «М-да-с!», это, знаете, было откровение... Откровение, говорю вам...
— Но в чем же откровение?
— Это, знаете, трудно выразить... Это настроение... переживание... открылись возможности... этакие достижения...
— Ей-богу, ничего не понимаю!
— Очень о вас желею! А мы поняли!
Старый актер с режиссером был на ножах.
— Не учи!
Новый считает шиком «смотреть на себя, как на глину».
— Лепите!
Это скверно.
Очень старо, но страшно умно:
— Не сотвори себе кумира!
Никаких кумиров!
Лежа ниц, не двинешься вперед.
Куда, однако, вперед? Новый актер говорит:
— Публика ищет теперь в театре новых эмоций. Но каких?
Не говорит.
Или секрет. Или не знает.
А откуда-то из глубины «прет», побеждает, вновь захватывает, заинтересовывает публику:
— Старый репертуар.
Настроения... переживания... достижения... скрытые возможности...
Все это интересует только гимназистов, ходящих по контрамаркам.
Все это, вероятно, хорошие вещи.
Но их:
— Делать не умеют!
В искусстве важно не только:
— Что?
Одинаково, если не больше, важно:
— Как?
Кто же этот новорожденный, последний господин сцены с прической Клео де Мерод и уайльдовским лицом?
Действительно:
— Революционер?
Или только:
— Неуважай-Корыто?

* * *

«Бабочка» из картона, или Как я стал артистом
Рассказ из жизни выпускника училища НТУ Дмитрия Шиляева.

Это было в самый разгар «перестройки». Тогда ещё Горьковское театральной училище по линии обкома ВЛКСМ шефствовало над частями и подразделениями Краснознамённого Прибалтийского пограничного округа КГБ СССР. Наш курс дважды участвовал в этой программе с концертами на заставах Клайпедского погранотряда.
   И так случилось, что по окончании одного из выступлений ко мне подошёл очень солидный человек и спросил, не собираюсь ли я служить на границе. Я ответил, что не прочь. Он представился и оставил визитку. Это был художественный руководитель окружного ансамбля песни и пляски. С этого момента и закрутился механизм моего призыва в пограничные войска, которые тогда относились к самому могущественному и таинственному ведомству советской системы с краткой аббревиатурой КГБ.
   По окончании училища, 22 июня 1989 года, команда «220» (так на военном языке называлась группа молодых, полупьяных, бритоголовых людей) отправилась от Речного вокзала на сборный пункт в Дзержинск, а оттуда — в Москву и через Рижский вокзал в Латвию.
Тогда для многих советских людей Прибалтика была самым, как бы сейчас сказали, продвинутым регионом СССР. Таким «Советским Западом» в пределах страны. Действительно, всё там было не так: надписи на латинице, кафедральные соборы, черепичные крыши, мощёные мостовые, чистые улочки, уютные бары, вкусные коктейли и запах натурального молотого кофе. И для меня ещё один важный факт — Рижский театр русской драмы. Это был один из лучших театров страны!!! И, как мне казалось в общем вагоне пассажирского поезда Москва-Рига, всё это скоро будет в моей жизни, ведь я еду служить в ансамбль, я еду в Ригу!!! Но я ещё не понимал, что это уже не гастроли, не приятное путешествие на «Запад», а начало моей воинской службы...
   Ригу мы проехали, как говорится, «с песней». К моему удивлению, шпили рижских соборов, чистые улочки и запах кофе — всё это мелькнуло и осталось за окном вагона. Поезд неумолимо продолжал свой путь на запад. От Риги уже было около 300 км, когда состав остановился. Мы прибыли в Вентспилс.
   Этот старый портовый городок мне был известен своими вкусными шпротами... Но, выйдя из вагона, я увидел военные грузовики, какие-то склады, заборы, погранотряд и бригаду сторожевых кораблей. Но и это ещё был не конец пути. Нас помыли в бане, переодели в форму и повезли в посёлок Варве — живописное местечко на реке Вента, в 30 км от Вентспилса. Там и началась моя другая жизнь.
   Время шло, как мне казалось, очень медленно. Служба, как и солдатская еда, была однообразной — развод за разводом, наряд за нарядом, каша, щи, кисель. Однажды, будучи дежурным по штабу, я обратился к командиру части с вопросом о том, что я был призван в погранвойска для службы в ансамбле. Мол, чего зря терять время, когда моя профессия может быть нужнее там, на сцене? Как я пожалел, что заикнулся об этом. Глаза подполковника налились кровью. Рот скривился. Лицо перекосилось. Он, видимо, пытался осмыслить моё дерзкое заявление. Но его словарный запас не мог совладать с эмоциями. «То-арищ солдат!!! Ссстать в стр-р-рой!!! — грозно зарычал офицер. — Мать твою... А кто границу будет охранять, я что ли??? Три наряда вне очереди!!!»
   Я всё понял и «глупых» вопросов больше не задавал. Так бы я, наверное, и закончил свою службу на одной из застав отряда, если бы не один случай, который послужил доказательством того, что я есть артист, и не только на словах, но и на сцене.
   Однажды начальнику заставы пришел приказ откомандировать меня в отряд. Всё это особого удовольствия у него не вызвало, на заставе не хватало людей. Но он отправил меня, сообщив, что готовится какая-то конференция с участием офицеров и командования политотдела округа — мероприятие важное, политическое: нужна моя помощь. В политотделе отряда вспомнили, что в моём личном деле в графе специальность стояла запись — артист. Начальник политотдела отряда разговаривал со мной ласково, по-отечески. Он попросил меня организовать художественную часть конференции. Для этого я поступал в распоряжение бывшего морского офицера, капитана 3-го ранга в отставке. Все его называли просто — Александр Сергеевич. А за глаза — наш «Пушкин» или «шут при политотделе». Это был действительно удивительный человек.
   По его признанию, он считал себя музыкантом, дирижёром, артистом, режиссёром, поэтом и прочее, прочее... Говорил он об этом очень серьёзно и в глубине души обижался, когда вдруг кто-то посмеивался над ним.
   В художественной программе планировалось выступление хора с участием солдат-срочников и жен офицеров, несколько музыкальных номеров, чтение патриотических стихов в исполнении нашего автора и показ кинофильма «Бармен из «Золотого якоря»».
Я сразу предложил всё это немножко очеловечить: в начале концерта вспомнить о ветеранах, о воинах-интернационалистах, о женщинах, которые также несли службу в подразделениях отряда, вручить им цветы. Весь конферанс взял на себя. А «фишкой» программы предложил монолог из комедии «Клоп» Маяковского и стихи Высоцкого о войне. Ну и чтобы как-то повысить рейтинг кинопоказа, порекомендовал фильм «Рэмбо в Афганистане». Как ни странно, все мои предложения были услышаны и даже американский фильм нашли и привезли из какого-то видео салона!!!
   Единственное, что меня не устраивало, это то, что я должен был вести всю программу концерта в своей военной форме. Причём начало я согласен был провести в форме. Я пел в хоре, поздравлял ветеранов. Но вот как объяснить, что играть сценку из «Клопа» в погонах — это не художественно? Я попросил Александра Сергеевича посмотреть мой номер. Он, как настоящий режиссёр, сел в 7 ряд и внимательно прослушал моё выступление. По окончании возникла длинная пауза. Тишина была звенящая и зловещая. Затем он выдавил: «Ты понимаешь, нет атмосферы комедии... Всё как-то грубо и несмешно. Нет искорки и элегантности!» Тут-то я и предложил играть сценку в гражданском костюме. Он задумался: разрешит ли политотдел переодеть солдата в костюм? Да и где взять его по размеру? Не покупать же в магазине...
   На следующий день «Пушкин» пришёл, как лучезарное солнце. Командование, в виде исключения, разрешило мне вести концерт в костюме, но только очень строгом. Но где его взять?
Я вспомнил, что парадная форма морских офицеров была черной и строгой. Без погон и золотых пуговиц она была похожа на стильный костюм. Идея понравилась Александру Сергеевичу. Ему, как бывшему морскому офицеру, очень польстило, что только на флоте есть такая форма, которая может спасти программу его концерта. Он сел в машину и исчез на пол дня.
   Вернувшись, он привёз со склада новенький китель, брюки, офицерские туфли и отдал мне свою белую рубашку. Примерив всё это, я понял, что не хватает главной детали костюма — бабочки!!! «Пушкин» развёл руками: «Где я тебе её найду? Завтра утром концерт, не мог раньше сказать?»
   Не долго думая, я нашёл выход из ситуации. Мне был нужен картон, гуашь, ножницы и клей. За ночь я вырезал, склеил из картона и покрасил в черный цвет элегантную бабочку. Теперь мой костюм конферансье был идеален! Ощущение легкости и изящности на сцене вернулось ко мне! Концерт прошёл блестяще!!!
   По окончании программы ко мне подошел генерал и спросил: «Не желаю ли я продолжить службу в окружном ансамбле песни и пляски?» Я ответил, что изначально всё так и планировалось, но, вспомнив разъярённого подполковника, добавил: «Кто же будет границу охранять?» Генерал улыбнулся, похлопал меня по плечу и сказал: «Твоё дело, сынок, на сцене выступать. Там твоя служба нужнее. А граница — она в нашей службе везде граница!»
   Вот так бабочка из картона выручила меня и в жизни, и на сцене. А дальше моя служба проходила в ансамбле. И не была она лучше или легче, чем на заставе. Просто отличалась своими особенностями и большей ответственностью, потому что прав был генерал, граница — она везде граница!